В поисках лада

К 80-летию Василия Белова

Таланты имеют обыкновение появляться вроде бы и ниоткуда. Об этом когда-то Есенин трагически размышлял в последней своей поэме: «Жил мальчик в простой крестьянской семье — желтоволосый, с голубыми глазами…» Не знаю, задумывался ли о происхождении своего дарования Василий Иванович Белов, но известный специалист по истории северного крестьянства, почетный академик Российской академии образования Петр Андреевич Колесников однажды говорил мне, что хотел бы составить родословие автора «Привычного дела», «Года великого перелома» и «Бухтин вологодских», чтобы попробовать разобраться, как так вырос в северной деревеньке литератор, разом пленивший самую читающую на те годы в мире нашу страну.

У почтенного историка к преклонным годам сложилась гипотеза того, что он именовал социогенетическим кодом. Он это на примере революционера Бабушкина мне разъяснял. На заработки в Санкт-Петербург из вологодских земель десятками тысяч крестьяне шли, а в заметные подпольщики выбился он один. Сейчас, конечно, куда понятней, что в интересе Ленина к недавнему землепашцу было немало циничного прагматизма. До Бабушкина почти не было в окружении будущего вождя рабочих, за освобождение которых тот ратовал. Но факт остается фактом — исторической личностью (о масштабе спорить не будем) Бабушкин всё же стал.

Колесников, составивший родословие революционера, подметил, что, хотя Бабушкин считался крестьянином, но принадлежал он к роду древнерусских инженеров — талантливейших самоучек, многие поколения которых добывали соль. Свои долбленые из дерева трубы они умудрялись загонять на добрых полкилометра под землю за природными рассолами, из которых выпаривали на варницах драгоценные в ту пору белые кристаллики. Образ жизни оборачивался тем, что склонность к творчеству, без которого при такой работе не обойтись, была у них буквально в крови. Словом, Бабушкин мог вполне проявить себя в чем угодно, но, к несчастью, угодил в бунтовщики.

Василия Ивановича Белова столь сомнительная, хотя и трагическая, судьба счастливо миновала. Накопленный предками творческий потенциал (а кто сказал, что крестьянский труд не искусство?) привел его в литературу. Шансов на удачу, понятно, было вряд ли больше, чем у крестьянской лошади, которую вывели бы на дистанцию рядом с элитными рысаками. Но кто не стартует, тот и не побеждает.

Аналогии с классиками проводить всегда рискованно, однако зачастую они доходчивей любых систем доказательств. Лет почти восемьдесят назад Иван Бунин отозвался о первых книгах Набокова в том смысле, что юный дебютант одним выстрелом уложил всех мэтров старой русской литературы. Минуло сорок примерно годов, и очень далеко от Парижа писатель Александр Яшин (автор знаменитого в конце 60-х годов прошлого века рассказа «Рычаги», разгневавшего самого Хрущева) очень схожими словами отозвался на появление беловского «Привычного дела». Я не о размахе талантов, сравниваемых и сравнивающих, но о сути. А она такова — в каждом из этих отдаленных временем и расстояниями случаев, знающим толк в искусстве, слова литераторам стало предельно ясно: появился свежий дар, который заставит вскоре с собой считаться.

…Я хорошо помню осеннюю Алма-Ату, когда в середине шестидесятых прошлого уже столетия на книжном лотке возле университета увидел не очень-то и объемистую книжку в синей суперобложке. Фамилия автора была мне совершенно незнакома, однако невесть почему я раскрыл томик, прочел первые абзацы и, не сдержавшись, захохотал на весь сквер перед ЦК Компартии Казахстана. Трех–четырех часов, за которые я проглотил всё содержание томика на лекциях по марксистско- ленинской теории, хватило, впрочем, чтобы понять — смешного-то в беловской повести не так уж и много. Ну всем хорош его легендарный Иван Африканович, да ведь жену-то горячо любимую он по сути дела в гроб загнал непосильным трудом. Ну, до очарования мила экзотика деревенского быта, но смотрит герой на поля и равнодушно отмечает про себя — всё равно ничего с поля не собрать. Да и с чего по-другому думать, если всё вроде бы колхозное, да в то же время не моё. Это потом уже, едва не погибнув в лесу, прозревает он, осознав, как хрупок человек перед силами небесными и земными...

По сию пору мне кажется, что Белов в знаменитой повести смеялся сквозь слезы, но большинство-то читателей предпочли видеть только смех, оставляя горе на потом. Когда же в стране пришло время споров и осмыслений, многие из тех смехачей недоуменно хмурились после прочтения других, уже неприкрыто жестоких страниц Белова — мол, зачем это ему, вот Иван Африканович — это да!

На Белова порой вели настоящую охоту. Перед его выступлением в концертной студии «Останкино» на кафедре русской литературы факультета журналистики МГУ настоящий «военный совет в Филях» устроили, готовя для него вопросы позаковыристей. И ничего — устоял перед натиском желчных филологинь Василий Иванович. Дальше рискну перефразировать известную когда-то песенку: разговоры стихли скоро, а читательская любовь осталась…

Белову поклонников не занимать, но самый неожиданный из них обитает в Стране Восходящего Солнца. Профессор Ясуи преподает русскую литературу в одном из университетов Токио, а в свободное от лекций время уединяется в горной хижине с бумажными стенами, где, кроме прочего, переводит книги Белова. Он японец необычный — обходится без компьютера и телевизора, не признает автомобилей и больше всего ценит общение с природой. Как-то я интервьюировал его в Вологде, куда Ясуи заглянул по дороге в беловскую Тимониху. Своего северного друга профессор именовал не иначе как «Василий Иванович-сан» и очень теплыми словами вспоминал баню, в которой ему довелось попариться в предыдущий визит. Ясуи даже дом был не прочь купить в тех краях, чтобы поближе к своему другу иногда пожить. Вот и верь после этого Киплингу с его непререкаемым тезисом «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут». Сами по себе земные окраины, конечно, не сдвинутся, но если гора не пойдет к Магомету, то Магомет пойдет к горе. Так и люди, понимающие друг друга, находят общий язык на любых расстояниях.

Профессора Ясуи в Белове горечь за судьбы родной земли пленила. Конечно, беловский «Лад» нет смысла воспринимать как реальное описание прелестей былого. Такой идиллии явно не было никогда, как и Диканька в описании Гоголя очень уж далека от реальной. С другой стороны, надо же и к идеалам стремиться, не вечно же смотреться в ядовито воспетую тем же Гоголем лужу в Миргороде. Кстати, это и совсем не лужа была, а озерцо воды из минеральных источников, по периметру которого ныне стоят статуи гоголевских персонажей.

И те же беловские описания гармонии крестьянского быта четверть века назад вдруг стали актуальными, как никогда прежде. Сейчас уже и позабыта страстная полемика вокруг безумного проекта переброски северных рек, когда голос Белова вместе с голосами Валентина Распутина, Сергея Залыгина и других русских литераторов сделал вроде бы невозможное — остановил бульдозеры, уже изговившиеся кромсать землю на трассе будущего суперканала. Не прояви они то, что по праву именуется гражданской позицией, и текли бы сейчас с севера на юг «антиреки», заиливались и зарастали озера, а древние города Тотьма и Каргополь в лучшем случае скрылись бы за дамбами, а то и подавно ушли бы под воду, как Молога или Весьегонск после строительства верхневолжских ГЭС...

И напоследок не очень давнее воспоминание. Одним воскресным утром, встретив на вологодском вокзале старого знакомого из Москвы, я повел его прогуляться по утреннему городу. Где-то возле Софийского собора нам встретился Белов. Василий Иванович одет был совсем не по-литераторски, а, скорее, по-рабочему. Удивляться не пришлось. Писатель надумал обучиться печному ремеслу и шел на очередной урок к своему наставнику перенимать секреты жаркого огня при малом дыме. Мой приятель в то время трудился в довольно заметном московском издательстве и, уловив из нашего с Василием Ивановичем короткого разговора, с кем его познакомило осеннее утро, тут же стал уговаривать Белова написать что-то типа «Рассказов печника». «Есть же у вас плотницкие рассказы, — убеждал он, — будут еще и печницкие. Мы сразу в печать отдадим, будьте спокойны»!

Василий Иванович отнесся к натиску вполне хладнокровно и осторожно ответил, что сейчас другой работы хватает, но наотрез отвергать идею не стал.

Правда, написать цикл бухтин от бывалого печника он так и не собрался. А жаль!..

Олег ДЗЮБА

Основное меню

Рубрикатор

Архив журнала