Та давняя смута

(Окончание. Начало в №16)

Михаил Клодт, 1883 г. Марина Мнишек с отцом под стражей (после погрома)

Построено на лжи

Чувствуя слабость полученной им власти и желая укрепить своё положение на троне, В. Шуйский прежде всего поделился частью своих полномочий с выдвинувшей его боярской партией. Этот «консенсус» с родовитой знатью дал ей власти больше, чем у царя.

Кроме того, в стране была развёрнута информационная кампания с целью убедить общество, будто В. Шуйский (по основному источнику доходов прозванный в народе «шубником») выдвинут царём не нахрапистой кучкой площадных крикунов, а избран «всей Москвой», и будто законность этого акта подтверждена «всей землёй», т.е. выборным земским собором. Считается, что с официальных грамот, утверждавших эту ложь, пошла пословица «Бумага всё стерпит».

Немало грамот обосновывало «правильность» новой власти испытанным способом: поношением власти прежней, «неправильной». Лжедмитрий изобличался уже не только как самозванец, подосланный извне, но и как колдун, чернокнижник, обманом прельстивший православный мир.

Но чем больше власть поносила прошлое, тем больше вопросов возникало к ней самой. Не все ведь были настолько беспамятны, чтобы забыть, что не кто иной, как В. Шуйский в мае 1591 года возглавлял расследование обстоятельств смерти царевича Дмитрия в Угличе. Тогда было официально объявлено: царевич умер не по чьему-то злому умыслу, а в результате несчастного случая. Теперь же мир должен был верить клятвенным заверениям В. Шуйского, что царевич умер не своей смертью, а пал жертвой убийства, совершённого по приказу Б. Годунова.

Эту версию, ставшую официальной, тут же подтвердила (или подтвердили от её имени) мать царевича Дмитрия и младшая жена Ивана Грозного Мария Нагая. Та самая, которая в течение одиннадцати месяцев пребывания названного Дмитрия у власти при всём народе общалась с ним как с сыном!

Версию об убийстве царевича торжественно подтвердила и церковь во главе с патриархом Гермогеном, более того (чтобы отсечь все возможные варианты самозванства), причислила Дмитрия к лику святых.

Читая, слушая, переживая всё это, люди понимали: власть завралась. Вместо веры в неё, на которой, собственно, и держится государство, и вместо утраченного людьми чувства правды приходила готовность поверить кому и чему угодно. Не понимая, как, да и зачем противостоять смуте, люди всё больше втягивались в неё. С властных верхов она переходила на широкие народные массы.

Сценарий следующих серий

Катализатором этого процесса стали распространяемые по стране грамоты и слухи, будто царь Дмитрий не убит, а, как в своё время в Угличе, чудным образом спасся и вынужден скрываться от врагов, незаконно захвативших власть, но скоро он явится, правда восторжествует, а зло и неправда будут наказаны.

Фактически это было если не прямым призывом к выступлениям в поддержку свергнутого царя, то неким общим знаменателем всех видов недовольства, набиравшего силу в разных частях страны, где на роль сыновей бездетного царя Фёдора претендовали новые и новые выдвиженцы — царевичи Ерошка, Гаврилка, Мартынка...

Этой новой ситуацией не могли не воспользоваться влиятельные силы, включавшие знатных людей, успевших выдвинуться при царе-самозванце, но попавших в опалу или недополучивших власть при В. Шуйском. Найдя понимание и поддержку опять-таки в Польше, их лидеры принимаются за новый совместный сценарий дальнейшего развития событий, согласно которому требовался, во-первых, подходящий исполнитель роли повторно спасшегося Дмитрия, во-вторых, силы, готовые воевать за его право на власть.

Получилось так, что вопрос с силами решился раньше, чем нашёлся царь. На том же юге и в землях, близких к Польше, ширилось восстание под руководством И. Болотникова, известное нам из школьных учебников как крестьянское. Но российско-польские сценаристы решили дать этим, говоря посовременному, незаконным вооружённым формированиям знамя борцов за законного царя, а их предводителю статус законного же царского главнокомандующего. Это привлекло в движение наряду с простым людом, казаками выходцев из бояр, провинциальных дворян. Но если для первых главным мотивом участия в движении было отнять и поделить имущество богатых, то вторые (номенклатура, не получившая своей доли) сами хотели стать богатыми и обладающими властью. Так что общее, царское, знамя недолго объединяло этих, по сути, классовых врагов. Их рознь и стала главной причиной победы над ними царских войск.

Но к этому времени в Польше завершилась подготовительная работа: снова набран необходимый контингент вооружённых людей, как пишет историк, «хотевших пожить за счёт России», и подобран исполнитель главной роли. Кто был этот человек, внешне ничуть не похожий на прежнего Дмитрия, история опять-таки тёмная. По одной версии, это сын князя А.Курбского, перешедшего при Иване Грозном на польскую сторону, по другой — некий лазутчик из белорусского города Пропойска, судя по шрамам на спине, в своё время крепко поротый, по третьей — и вовсе иудей из Шклова. Но польских и русских его покровителей интересовала не эта сторона дела, а опять-таки его перспектива. Свет на неё проливает составленная в Польше подробная инструкция будущему русскому царю, как вести себя и что делать после занятия им российского престола. Основа всего — кадровая политика. В «кадровый резерв» необходимо включать лиц, благосклонных к Польше и католической вере. Их следует выдвигать на ключевые должности и всячески поощрять.

«В телохранители и личные служители назначать истинных католиков». «Отправлять молодых людей учиться в Вильно или лучше туда, где нет отщепенцев, в Италию, в Рим». «Еретикам, противникам унии, закрыть въезд в государство». «Выселить приехавших из Константинополя монахов». «Запретить всякие собрания».

Имея в обозе проинструктированного в таком духе «технического» русского царя и соединившись с недобитыми болотниковцами, интервенты довольно быстро подошли к Москве, но, оказавшись не в состоянии ни с ходу взять её, ни обложить правильной осадой, расположились лагерем вокруг деревни Тушино, на слиянии Москвы-реки и речки Сходни.

А поскольку и у царя В. Шуйского недоставало сил отогнать пришельцев и их приспешников, те ввиду надвигающейся зимы принялись обустраивать свой лагерь, превращать его в настоящий город, куда хлынула масса торговцев, расцвели питейный, бордельный бизнес.

По сути, возник параллельный мир, где имелся свой царь и соответственно двор, свой патриарх со всем, что положено, создавались, множились разные службы, которые надо было кормить, содержать. За счёт чего? Прежде всего за счёт налогов с населения. А если учесть масштабы поборов в «инициативном», «частном» порядке, то станет ясно, почему в народе тушинскую власть называли воровской, а её главу тушинским вором.

Два центра — Москва и Тушино не просто противостояли, а заражали друг друга изменой и продажностью.

Либерализация и капитуляция

В этих условиях В. Шуйский, чувствуя растущую непрочность своего положения, не придумал лучшего способа избавиться от тушинской занозы, как заключить союз со Швецией, по которому, получив изрядный кусок русских земель в Прибалтике, шведские союзники выделяли в помощь Москве содержавшийся за её счёт «ограниченный контингент» войск, чьё присутствие в России из помощи уже вскоре переросло в ещё одну интервенцию, а там и в оккупацию значительной российской территории.

Для польского же короля Сигизмунда III русско-шведский союз послужил поводом перейти в решении «русского вопроса» к более решительным действиям. В сентябре 1609 года польские войска, которыми он командует, переходят границу и осаждают Смоленск. Европе это представляется как оборонительная мера против, конечно же, «угрозы с Востока». В Москву же и Смоленск король направляет послания с заверениями, что он как «христианский и наиближайший родич московских государей идёт с войском не для того, чтобы проливать кровь христианскую, но чтобы оборонять русских людей, стараясь более всего о сохранении православной русской веры». Поэтому смоляне должны встретить его хлебомсолью, «...иначе пощады не будет никому».

Только олигархическая Москва В. Шуйского не спешила на помощь смолянам, а из Тушина в королевский лагерь под Смоленском направилась делегация во главе с М. Салтыковым с целью обсудить с агрессором, что называется, вопросы послевоенного устройства. И начали обсуждать их с... благодарности польскому королю «Жигимонту Ивановичу» за готовность помочь в русских делах и с просьбы поскорее прислать своего сына Владислава в Россию ...царём!

В ответ король и его советники заявили, что под высокую руку польского короля (а Сигизмунд имел в виду себя!) Россия должна войти более либерализованной, с перестроенной на европейский лад государственной, судебной системой, а также с новыми подходами к проблеме прав и свобод личности. Знакомо, не правда ли?

И положения об этом были закреплены в договоре, который либеральные историки склонны оценивать как первый конституционный акт России. Он содержал ряд объективно новых для России положений: никто не может быть наказан без суда, более чётко разделены законодательные полномочия между двумя палатами — боярской Думой и Земским Собором, предусматривалось право свободного выезда за границу, например, на учёбу. А если учесть, что договор, включавший эти нормы, был заключён 4 февраля 1610 года, то подписавших его тушинцев можно считать первыми февралистами. Только стоит ли забывать при этом, что:

— договор принимался в условиях, по сути, внешнего управления страной и предусматривал ограничение её суверенитета;

— в договоре, подписанном от имени всей(!) России, не предусматривалось права большинства её населения даже перейти от одного хозяина к другому;

— всего в нескольких верстах от места подписания договора была ещё одна Россия — смоленская, истекавшая кровью в войне против захватчиков, совмещавших агрессию с декларациями о гуманизме и правах человека.

Не забудем также, что была ещё Россия, продолжавшая верить в миф о Дмитрии как о настоящем царе. Да и как было не верить, если сама Марина Мнишек, вновь выплывшая на гребне событий, признала в нём царственного супруга! И он, всё более тяготившийся участью карманного царя чужеземцев и чувствуя, что те начинают вести дела, минуя его, сбегает из Тушина в Калугу, где собираются значительные силы его сторонников.

А ещё был громадный Юг России, ходом событий от неё отрезанный.

И была, наконец, часть России под властью Москвы. Хотя в ней самой, точнее, в её руководящих кругах, единства и согласия не было. Радикалы, представлявшие в основном второй эшелон боярства и провинциальных дворян, в июле 1610 года свергли В. Шуйского, а вскоре и вовсе насильно постригли его в монахи. И в результате недолгих консультаций и консенсуса, а проще говоря, торга и сговора московских элит было сформировано временное боярское правительство («семибоярщина»), взявшее власть до избрания нового государя, но сразу же столкнувшееся с ситуацией, когда с востока, от Коломны, на Москву наступали внушительные силы самозванца-2, прихода которого московские правители боялись панически, видя в нём предводителя враждебных им низших социальных слоёв.

С западной же стороны, от Смоленска, на столицу надвигались польские войска под командованием гетмана С. Жолкевского. Не способные организовать сопротивление ни «ворам», ни полякам, представители московской знати сошлись на том, что второе зло — меньшее. И легко нашли общий язык с Жолкевским. Он согласился помочь спасти Москву от вора (в конце концов плохо кончившего), но на условиях, практически принятых ранее тушинскими «февралистами» начиная с присяги россиян польскому королевичу, — а практически королю! — приглашаемому на российский трон, а в качестве гарантии — ввод польских войск в Москву.

17 августа Москва приняла присягу Владиславу, а в ночь с 20 на 21 сентября польские полки вошли в столицу, укрепились в Кремле и ввели в городе осадное положение. Малейшее неповиновение со стороны москвичей воспринималось как бунт и тут же пресекалось жесточайшим образом, включая выжигание целых кварталов и истребление всех подозреваемых.

Живя в постоянном страхе перед восстанием, оккупанты запретили населению носить не только сабли и плотницкие топоры, но даже поленья, способные стать орудиями сопротивления. В качестве знака лояльности оккупационному режиму горожан обязали надевать специальные холщёвые «пояса покорности». Вполне себе по-европейски. Кормилось и содержалось чужеземное войско за счёт московской казны и поборов с окрестных местностей. Суд и закон вершились именем польского королевича. Его портреты чеканились на монетах и медалях. Ему возносились молитвы в храмах.

Тем временем Сигизмунд III в своём лагере под Смоленском щедро поощрял наградами и званиями переходивших к нему в услужение «новых русских». И те не оставались в долгу. М. Салтыков писал, что готов отдать жизнь за польского короля и королевича. В верноподданичестве новым властителям расписывался и первый русский боярин Ф. Мстиславский.

Туда же, в королевский лагерь под Смоленском, был доставлен под конвоем и представлен королю как пленник(!), свергнутый и постриженный в монахи В. Шуйский. Лишь одно мешало королю чувствовать себя полным триумфатором — Смоленск. Город под командованием воеводы Михаила Шеина сражался уже почти два года. За это время его население уменьшилось с семидесяти до семи тысяч человек. Город — герой и мученик — пал лишь после того, как его защитники взорвали себя вместе с заминированной башней.

Виктория? Глория?

Когда читаешь описание пышной церемонии въезда короля в Варшаву, победительных торжеств и публичных унижений, которым подверглись при этом В. Шуйский, его братья и вероломно захваченные русские послы, трудно отделаться от вопроса: не это ли и есть апофеоз и суть свершившейся цивилизаторской миссии?

Славную победу над московским варварством праздновали не только Варшава и Краков — весь западный католический мир. Ликовал озаряемый фейерверками Рим. Но, как справедливо отмечает историк, торжества были как чрезмерными до неприличия, так и преждевременными, ибо положение польского гарнизона, застрявшего в Москве, словно в мышеловке, становилось безнадёжным, а в целом решение вопроса о стойкости российского общественного организма к испытаниям в сравнении с польским было впереди. Не все целиком прочитали пушкинского «Бориса Годунова», но все знают финальную ремарку трагедии: «Народ безмолвствует» и применяют её, чтобы передать растерянность, неодобрение. Ну а тогда, на начальном этапе смуты, это означало, что, морально осуждая свершившееся злодеяние, народ ещё не готов был сказать своё слово. Не пришло время. Он ещё «запрягал».

Дубина народной войны

Центром первого русского ополчения, в которое входили не только русские, стала Рязань, второго — Нижний Новгород, откуда ополченцы дошли до Москвы и освободили её от захватчиков.

А ведь очаги народной войны против них и смуты вспыхивали раньше и в других местах России. Так, в декабре 1607 года сбор жителей небольшого северного города Железопольская Устюжна, достаточно узнавших о грабежах и бесчинствах польских захватчиков, русских и других воров, решил дать им отпор, но в первом же бою уступавшие врагам в боевом умении железопольцы были «посечены как трава». Несмотря на это они, объединившись с белозерцами, стали готовить город к обороне: день и ночь копали рвы, ставили надолбы, ковали пушки, пищали, ядра, дробь, копья. А когда, «нахлынув как дождь», захватчики попытались взять острог, оборонявшие с криком «Господи помилуй!» отбили все приступы.

Тушинские и московские элитарии обсуждали с польскими коллегами, как обустроить Россию, проведя евроремонт (перестройку!) её государственного устроения, а в Железопольской Устюжне, Юрьевце-Польском, Гороховце, Решме, Балахне люди создавали свою, местную власть, организовывали оборону, снабжение, взаимодействие с другими городами.

С. Платонов в своём курсе лекций по русской истории отмечает «удивительную жизнеспособность, которую проявляют эти русские миры, предоставленные своим силам, цепкость, с которой держатся друг за друга и самостоятельность, которой отличаются многие из этих миров. Весь Север и Северо-Восток Руси находились тогда в состоянии какого-то духовного напряжения и просветления, какое является в массах в моменты великих исторических кризисов».

Что же до плодов победы над смутой, то они достались прежде всего боярам. Между собой они не скрывали, что готовы избрать на царство Михаила Романова с тем, чтобы, пользуясь его молодостью и неопытностью, самим «рулить» в Государстве Российском.

Но был и ещё один, глубинный итог пережитых страной испытаний — на него указывает тот же С. Платонов: понятие общей пользы, мало развитое на Руси до семнадцатого века, выходит в сознании россиян на первый план.

Это во многом определило характер, судьбу народа и его будущее на много лет вперёд.

Руслан ЛЫНЁВ

Основное меню

Рубрикатор

Архив журнала