«Союзному государству нужна дорожная карта»

В течение короткого срока Президент РФ В. Путин, премьер-министр Д. Медведев, глава Совета Федерации В. Матвиенко и председатель Госдумы С. Нарышкин один за другим посетили Минск. Недавно оттуда вернулся министр иностранных дел РФ С. Лавров. На встрече с ним Президент Беларуси А. Лукашенко отметил, что «чрезвычайщины» и напряженности ни по одному из вопросов российско-белорусских отношений нет. Вместе с тем во всех заявлениях он делает акцент на необходимости наращивать динамику процессов союзного строительства. Что стоит за этими призывами? Своим анализом ситуации по просьбе журнала «РФ сегодня» с нашими читателями поделился генеральный директор ЦПКР Сергей МИХЕЕВ.

Сергей МИХЕЕВ, генеральный директор Центра политической конъюнктуры России

Успешный опыт реинтеграции

— Сергей Александрович, вроде бы в политических элитах двух наших стран никто не против дальнейшего углубления интеграции в рамках Союзного государства. Что же тогда сдерживает этот процесс? Или на него как-то начинает влиять проект формирования Единого экономического пространства?

— Ну вообще-то будущее Союзного государства находится в некотором тумане. Пока однозначно не проговорено, не прописано и, видимо, не решено, что же будет с ним по мере развития интеграции в рамках ЕЭП. Эта неясность и обусловливает некоторое «зависание» проекта СГ.

Естественно, что более динамично начинают развиваться те формы, будущее которых более или менее прозрачно. Те же Таможенный союз и Единое экономическое пространство. Но я убеждён, что мы должны сохранить Союзное государство.

СГ — интересная модель, показавшая в определённых аспектах хорошие результаты, но… она нуждается в дальнейшем развитии.

— Шаги намечены. В рамках двусторонней экономической кооперации поставлена задача выйти на новый уровень – в сферу инновационного сотрудничества, создания неких технологических альянсов и т.д.

— Это концептуально укладывается в пространство двусторонних интересов. Но ведь мечтали о СГ как прообразе постсоветской интеграции пространства СНГ. Россия и Беларусь живут по разным экономическим моделям. Разговор о создании наднациональных политических органов затих. В своё время белорусская политическая элита рассматривала проект Союзного государства как возможность выхода на более широкий уровень – с уровня Минска на уровень большого союзного государства. Но ещё Ельцин и его команда дали Лукашенко понять, что этого не допустят, что, видимо, и ослабило интерес у белорусского лидера к данному проекту. И это логично. Если объединение не приведёт к качественному росту возможностей, то зачем тогда оно нужно в политическом плане?

В свою очередь России тоже стало понятно, что есть чёткие пределы экономической и политической экспансии. СГ споткнулось на столкновении двух недостаточно дальновидных политических подходов, где каждый искал конкретную выгоду.

Москве и Минску недостаёт проектного стратегического взгляда на будущее. Не сиюминутного, не в перспективе 5, 7, 10 лет, а на 20, 30, 50 лет. Вот что в общем и стопорит развитие Союзного государства.

— В эпоху демократических перемен глас народа всё-таки как-то учитывается политиками? Большинство россиян и белорусов поддерживают идею Союзного государства.

— Это можно объяснить. СГ — единственный более или менее успешный опыт реинтеграции, потому что до него мы имели только развал, распад, разбегание территорий и народов. СНГ изначально являлся дезинтеграционным механизмом, над которым, как родовая травма, довлеет парадигма разрушения. Это делает его не способным ни к какому объединению, он просто оформил факт распада.

Восточнославянское единство всегда было, есть и будет катализатором и основным стимулом любых интеграционистских тенденций на постсоветском пространстве. Можете называть этот взгляд расистским, но так следует из истории. Беларусь — более предсказуемый и надёжный партнер, чем какие-либо другие государства. Я в данном случае не имею в виду Казахстан. Это совершенно особое государство, действительно находящееся на границе Европы и Азии, внутренне особое. С присутствием весомого славянского элемента, что важно, с очень специфической историей, с населением, пожалуй, наиболее европеизированным из всех среднеазиатских наций. С авторитетным лидером, интересующимся евразийскими идеями.

Я скорее имею в виду более «дальнее» постсоветское окружение. На мой взгляд, нам не надо стремиться к тотальной интеграции с целью любой ценой воссоздать внешний контур СССР. Количество – одно, а качество – другое. Мы можем наприсоединять к себе много стран и заполонить всё гастарбайтерами, которые, грубо говоря, похоронят саму интеграцию. Ведь надо понимать, что кроме чисто экономических есть и весьма важные имиджевые факторы, показатели качества жизни, в значительной степени определяющие привлекательность тех или иных проектов для людей. На примере ЕС видно, как нерешаемые миграционные проблемы дискредитируют идею единой Европы. Такой риск есть и в нашем случае. Ведь если само население не будет в большинстве своём поддерживать такой проект, не будет видеть в нём позитивного смысла, он обречён на провал. И одними экономическими выкладками здесь дело не решается. Тем более что и выкладки эти зачастую весьма спорные.

А что дальше?

— Белорусский лидер недавно заявил, что Евразийский союз надо строить, но Беларусь никогда не поступится своей независимостью.

— Мне кажется, что до сих пор ни Москва, ни Минск стратегического проекта за осуществлением идеи Союзного государства не увидели. Может быть, даже не осознали, что это исторический шанс создать что-то качественно новое и более мощное, чем просто сделать шаг к реанимации СССР. Они решают тактические проблемы. Белорусы говорят: давайте сохраним СГ. А если их спросить, а как оно дальше будет жить? В уставных документах предусматривались передача на наднациональный уровень политических полномочий, выборы общего парламента, формирование единой экономики, оборонной и финансовой политики… Это невозможно, если не поделиться частью национального суверенитета. Понятно, что Минск не хотел бы расставаться с СГ, дающим ему шанс на особые отношения с Россией. У Москвы тоже есть свои виды. Однако нужны долгоиграющие шаги.

— Конкретно, за кем же, по-вашему, сегодня ход?

— Раз Беларусь так активно сейчас акцентирует необходимость развития проекта, то было бы логично именно от Минска ожидать формулирования перспективы развития Союзного государства, учитывая в том числе и особую позицию по поводу невозможности поступиться суверенитетом.

Да, я считаю, что Минску нужно обозначить оптимальную, с их точки зрения, модель развития и вынести её на обсуждение. Ведь озабоченность белорусского лидера ходом этого процесса лишний раз подчёркивает, что наш союз, очевидно, переживает точку бифуркации. Встал вопрос: а что дальше?

— Дмитрий Медведев высказался за форсирование введения единой валюты.

— Я с трудом представляю, как при нынешнем различии экономических моделей, финансовых систем можно реализовать эту идею, поэтому обсуждать её всерьёз не имеет смысла.

Конечно, премьер-министр зря говорить не станет. Видимо, он знает чтото, чего не знаем все мы. Но лично я на данный конкретный момент не вижу возможностей в ближайшее время для введения единой валюты. Кроме всего прочего, тут, вероятно, и возникновение противоречий с Казахстаном.

— А у вас нет опасений, что под «тяжестью» объединительных процессов Беларусь повернёт свои взоры к Европе?

— Нет. Это если быть совершенно честными с самими собой, а не питаться перестроечными сказками типа тех, которыми до сих пор живёт, к примеру, Украина. В Европе её ждёт только абсолютное прозябание. Экономика будет уничтожена, как показал опыт стран Балтии и Восточной Европы. Никто из новых членов ЕС не блещет особыми успехами. А некоторые в какой-то момент просто оказались на дне, а сейчас своё болезненное и медленное восстановление выдают за невиданные успехи.

— А Польша, о которой говорят как о положительном примере постсоциалистической трансформации?

— И Польша. Я в ней не раз бывал. Там закрылось много предприятий. Экономика прошла через суровый кризис, а в Прибалтике, к примеру, она просто рухнула. Из трёхмиллионного населения Литвы 800 тысяч официально выехали из страны. А сколько неофициально, никто не знает. Почти каждый третий! Это что – показатель успехов? Но они об этом предпочитают не говорить, делая вид, что уже сам по себе факт приёма в ЕС надо считать за невиданное счастье и благодарить за него европейцев до скончания века. То же самое будет и в Беларуси, или даже хуже, в случае избрания ею евровектора развития. Это, во-первых. Вступление её в ЕС потребует радикальной смены идентичности, пересмотра всей истории, в том числе истории Великой Отечественной войны, во-вторых. Начнётся деславянизация, неизбежны гонения на православную церковь и т.д. В итоге Беларусь скорее всего стала бы придатком Польши, претендующей на роль оператора в этой части Европы. Никакая феерическая судьба в евроварианте Беларусь не ожидает. Серьёзные политики это прекрасно понимают.

Другое дело, что отдельные группы людей смогут реализовать свои частные интересы, например, получат возможность выехать на работу в Европу. Но и сейчас никакого «железного занавеса», о котором часто говорят СМИ, нету. Довольно много белорусов работают в странах ЕС.

Что касается политики, ну дадут Беларуси квоту в Европарламенте, 10-15 депутатов и всё. Это не тот масштаб, который теоретически возможен при союзе с Россией. Нет, евровектор вряд ли может быть привлекателен для серьёзных политиков.

Что имеем, не храним

— Но в Беларуси могут появиться и «несерьёзные» политики, подобные, например, Шушкевичу, а массовое сознание удовлетворится обещанием получить свободный въезд в Европу…

— Массовое сознание в Беларуси, надо признать, находится на уровне поздней перестройки, конца 80-х. К сожалению, многие белорусы плохо понимают, чего они смогли избежать благодаря лукашенковской модели. Им кажется, что она тормозит развитие страны, а на самом деле она уберегла народ от огромного количества проблем, через которые прошли все остальные. Причём с немалыми потерями.

В значительной степени это вечная проблема. Люди, к сожалению, чаще всего умнеют только под воздействием беды. А у белорусов такой беды не было. Большинство же, как всегда, не способно учиться на чужих ошибках, а непременно стремится наделать своих. Этакий обывательский суицид в масштабах общества. В принципе и СССР рухнул в значительной степени по такой же причине – нежелания думать массового обывателя. Но, наверное, и в информполитике есть какие-то проблемы. Хотя по части информационной политики не только в Беларуси, но и в России большой провал. Неизвестно, где больший. Российское информационное поле до сих пор в очень значительной степени болеет всё теми же перестроечными фантомами, а по части внешней информации мы крайне зависимы от новостей с Запада.

— Особенно некритично воспринимает их молодёжь, что и рождает её «оппозиционность».

— Это же модно – быть оппозиционером, особенно когда ты живёшь в Интернете и беды не знаешь. Молодым кажется, что они живут плохо. В сравнении с чем? С реальной жизнью или иллюзорными картинками из Интернета, ТВ и других СМИ? Собственно, это и проблема нашей, российской, молодежи. В Москве немало недовольных. А с чем они сравнивают свою жизнь? 90-х они не помнят, другой жизни никогда не видели. Им сказали, что в России хуже всего жить, вот они и верят. Пребывание в европейских турпоездках подливает масла в огонь. Но разве можно судить о реальности по турпоездкам? Иллюзия того, что у нас жить хуже всего, а за бугром прекрасно, – это, к сожалению, проблема всего постсоветского пространства. Рецепт предлагается простой: разрушить всё. Как этим ядом отравили массовое сознание в годы перестройки, так он и действует до сих пор. Хотя и тогда этот посыл был ложным – жизнь в СССР сравнивали с жизнью всего в пяти-семи наиболее развитых странах мира и на основании этого делали вывод о «невыносимости жизни» в Союзе. А про то, что в мире есть ещё триста стран, жизнь в которых была заметно хуже, умалчивали. Короче, «что имеем, не храним».

— А противоядие ему есть?

— Только иное мировоззрение, но всерьёз этой проблемой никто не занимается. Мы живём в эпоху, когда потребление стало единственной целью жизни. Человеку, который исповедует потребительскую модель существования, родина не нужна. Она для него там, где лучше кормят. В формирование этих представлений внесла лепту еще и советская модель, ориентировавшая человека в первую очередь на достижение определённого уровня материальных благ. Люди мечтали о 3-комнатном кооперативе, даче, машине. Переведя всё на рельсы материального потребления и низведя до символов мировоззренческие проблемы, мы обрекли себя на проигрыш. Сейчас ситуация усугубилась. Бороться с потребительской моделью крайне сложно. Человек, для которого потребление и личный комфорт — цель жизни, не нуждается ни в родине, ни в истории, ни в идеалах, ни в больших проектах, ни в стратегиях. Постсоветское поколение сильнейшим образом заточено на личное потребление, а мозгами интегрировано в медийный поток, идущий с Запада.

Белорусская модель

— Экс-министр образования Фурсенко сказал же однажды, что наша задача – вырастить грамотного потребителя.

— Мы присоединились к глобальному тренду, отказавшись от собственного проекта. При этом и наши элиты, и все общество находятся в раздраенном состоянии. В сознание стучится мысль, что одним потреблением жить нельзя. Есть представление о России как цивилизации и необходимости что-то делать для ее спасения. С другой стороны, есть идея фикс, что в основе всех проектов должна лежать экономическая эффективность, что всё, что приносит прибыль, – хорошо. И наоборот. Плюс убеждённость в собственной неполноценности и вторичности. Эта болезнь в России прогрессировала давно, но с уровня элит она с каждым поколением всё больше спускалась в низы, а теперь приобрела масштаб опасной эпидемии. Возьмите любого алкоголика на улице, и он вам отрапортует, что на Западе хорошо, а у нас плохо. Власть к этому тоже приложила руку, особенно в конце 80 — 90-х годов. Тогда в российские мозги внедрили комплекс национальной неполноценности и тезис о западном рае. И вывод: если мы будем делать всё, как они, то будет нам счастье. Да и сейчас, по сути, ситуация мало изменилась. Внедряются те же штампы, но в лучшем случае в российской обёртке. А это тупик, так как обёртка никогда не заменит содержание.

Белорусская модель интересна как раз поисками разумного компромисса между следованием, грубо говоря, экономической логике и попытками сохранить особое целеполагание. Именно поэтому она вызывает сильное раздражение на Западе. Её мировоззренческая суть — в стыковке досоветского, советского и постсоветского периодов истории. Пусть она несколько кривоватая и к ней масса вопросов, но она есть и претендует на некую особость, и что важно, не ослабляет, а усиливает национальную самоидентификацию. Это Запад крайне бесит, потому что его цель — убедить весь мир в абсолютной безальтернативности собственной модели. Сказано же: конец истории. Живите так, как мы предлагаем. Кто не хочет, тот или полоумный, или вредный террорист. А тут небольшое государство в центре Европы пытается что-то своё выдумать. То есть, в истоке неприязненного отношения к Беларуси лежит исключительно идеологическая причина. Самостоятельная позиция Минска очень раздражает Запад.

Причём парадоксально то, что исторически такую позицию всегда занимала как раз сама Россия. И лично я уверен, что именно эта особая позиция и позволила ей добиться известного исторического успеха. А как раз тогда, когда она от этой роли отказывалась, следовали одни поражения. И нынешний период яркое тому подтверждение.

Вот Украина в этом смысле как раз является воплощением отказа от исторического проекта как основной идеи новой государственности. Украинский проект состоит как раз в том, чтобы больше не иметь никаких проектов и никаких исторических амбиций. Чтобы стать безликими «эвропэйцами», свою «украинскость» реализовывать на уровне этнопарка развлечений для западных туристов. Они полностью принимают потребительскую модель жизни как выражение всех возможных смыслов. Их маниакальное стремление отбрыкаться от России как раз и является неосознанным стремлением избавиться от причастности к крупным историческим проектам, в которых надо нести ответственность и ради которых надо чем-то жертвовать. Участие же Украины в западных проектах никогда не выйдет за рамки «принеси, подай…». В то время как в исторических российских проектах украинцам всегда отводилось особое место.

— Вы сказали об особом целеполагании как достоинстве белорусской модели. Но чаще-то в дискуссиях по интеграционной проблематике ссылаются как раз на экономическую логику. Объединение постсоветского пространства-де желательно потому, что создаст рынок в 300 миллионов потребителей. Сейчас такой довод звучит в защиту идеи ЕЭП, с которым связывается цифра в 165 миллионов потребителей…

— Логика развития экономики, несомненно, превалирует. С одной стороны, это недостаток. С другой – просто боязнь обозначить какую-то другую логику, поскольку это сразу вызовет массу протестов, обвинений в возрождении имперскости, немотивированную агрессию Запада. Кроме того, у всех свои амбиции. Есть претензии на некий особый путь у казахов, да и у белорусов. Поэтому понятнее и безопаснее кивать на Евросоюз и делать упор на экономической составляющей.

Хотя всем ясно, что на одной экономической логике долго не протянешь. Можно этим заниматься 10,15,20 лет, а затем развитие всё равно потребует формулирования какой-то автономной и аутентичной внешней и внутренней политики, а еще позже и собственной мировоззренческой модели. Иначе процесс интеграции теряет смысл, и не лучше ли просто тупо встать в очередь в тот же Евросоюз и ждать, когда вас соизволят принять?

— А зачем что-то надо выдумывать «своё», если всё делается просто ради экономики?

— Есть объективные вещи. Взять ЕЭП. Что, мы будем строить Евросоюз? Но мы действительно не такие, как европейцы, поэтому от собственной идентификации никуда не уйти. Что такое евразийство, мало кому понятно. Чувство особости есть, но никто не осмеливается его определить. Стоит попробовать, как сразу начнётся шквал критики и внутри страны, и за её пределами. Никаких альтернативных проектов мировой правящий класс не предусматривает. Он делает всё, чтобы убедить молодежь двигаться только по предложенным им лекалам. А молодые «хавают» и думают, что борются за свободу, сделав личный выбор. На самом деле ими управляют. Поэтому так важно, чтобы была предложена концепция, которая бы убедила народы России, Беларуси и Казахстана в перспективности и выгодности Евразийского союза. Пока это проект трёх лидеров, который может свернуться после их ухода. То же самое касается и проекта Союзного государства.

— Какие ценностные установки можно добавить к соображениям экономической логики – обратиться к нашей общей истории?

— К истории в том числе. Но не только к ней. Не стоит себя зеркально противопоставлять западной цивилизации, однако и полной идентификации с ней у нас быть не может. Европейская мировоззренческая модель конфликтует со всеми традиционными культурами и сознательно направлена на их окончательное разрушение и добивание. Грубо говоря, модель евразийской интеграции просто обязана отличаться от европейской, иначе смысла в ней не будет. По факту большинство наших народов смотрят на жизнь иначе, чем этого требует западная мировоззренческая концепция. Некоторые видят в этом проблему. А на мой взгляд, это наше преимущество. Другое дело, что реализация этого преимущества требует напряжения. А напрягаться многим не хочется, поскольку денежки и так вроде бы капают. Но напрячься всё равно придётся – история заставит. Как в армии говорили: «Не хотите по-плохому? По-хорошему будет хуже!».

Нужен масштабный Компромисс

— Хотела бы вернуться к теме Союзного государства. Вы не разделяете опасений белорусов в том, что промышленно-технологическая интеграция на новом уровне завершится поглощением белорусских активов?

— Смотря что стоит за этим. Если искреннее желание двинуть вперёд инновационную сферу с учётом использования сохранённых в Беларуси со времен «сборочного цеха СССР» основных производственных мощностей, то это можно только приветствовать. Мне кажется, что на уровне высшего российского руководства есть понимание того, что нельзя всё время жить только разделением и поглощением активов. У настоящей политики экономика находится в служанках. В меня вселяет оптимизм надежда на то, что Путин, в отличие от Ельцина, хочет войти в историю не разрушителем, а созидателем, собирателем. Он совершенно ясно заявил, что интеграционные процессы на постсоветском пространстве станут приоритетом внешней политики на ближайшие шесть лет. Задача сложная. Что касается Союзного государства, то прогресс на этом направлении возможен только при стремлении всех заинтересованных сторон к масштабному компромиссу. Убеждён, что модель абсолютно свободной рыночной экономики не подходит России. Это показали минувшие 20 лет. Но и Беларусь тоже не может остаться в ситуации чисто государственного капитализма. Компромисс означает в числе прочего и сближение экономических моделей.

— В Беларуси распространено мнение, что Западу очень не по душе идея Союзного государства. Как вы относитесь к нему?

— Конечно, наши западные партнёры не заинтересованы ни в какой реинтеграции на постсоветском пространстве – ни в формате Союзного государства, ни в формате Таможенного союза. У них это вызывает «удивление», «недоумение», а точнее, опасения. Они понимают, что именно в этом месте Земли много веков подряд находился, да и сейчас находится, альтернативный центр влияния. Запад предпочёл бы процесс контролируемого ослабления, чтобы все спокойно стояли в очередь в Евросоюз и ничего не выдумывали, а европейцы торговали бы номерками в очереди. Как это было в 90-е годы. Запад заинтересован в том, чтобы в Беларуси пришла к власти либеральная оппозиция, которая разорвёт все связи с Москвой или установит с ней такие отношения, как Киев, а еще лучше – как прибалты.

— Не повредит ли двусторонним отношениям приватизация в Беларуси, в ходе которой российский капитал может скупить лакомые куски национальных активов, как опасаются белорусы?

— Эти страшилки вбрасываются в общественное сознание в том числе и с Запада, которому выгодно поддерживать конфликтные темы двусторонней повестки дня. Практика восточноевропейских стран показала, что именно европейский бизнес и западный капитал взяли да и обрушили всю местную экономику. Но это никто не афиширует.

— Итак, резюмируем. Что надо предпринять, чтобы ускорить темпы союзной интеграции?

— Первое, следует обозначить концептуальные цели, по поводу которых, естественно, должен быть консенсус. Если мы хотим сохранить и двинуть вперёд Союзное государство, нужно выработать дорожную карту его развития и согласовать её с Москвой и Минском. Если ранее ставившиеся цели утратили актуальность, давайте определим другие, установим пределы нашего сближения. Не сделав этого, мы рискуем нивелировать, а то и потерять вообще уже обретённые преимущества интеграции. Второе, нужно мощнейшее информационное сопровождение идущего процесса, а не отражение западного опыта, лишь культивирующего комплекс нашей «отсталости» и вторичности.

Беседовала Людмила ГЛАЗКОВА

Основное меню

Рубрикатор

Архив журнала