Та давняя смута

Смута, рассуждая по-современному, есть не что иное, как системный кризис, когда страну терзают одновременно борьба за власть, доходящая до гражданской войны, иностранная интервенция, угроза распада государства, разгул преступности и вседозволенности. Всё это навалилось на Россию на рубеже шестнадцатого-семнадцатого веков. В тех событиях четырёхсотлетней давности нетрудно увидеть не то чтобы корни, а, скажем так, историческую пробу событий будущих, в том числе не столь давних.

К. Маковский «Воззвание Минина к народу в Нижнем Новгороде» (фрагмент)

Откуда что взялось

Откуда взялась смута? Чем была вызвана? Ряд историков считает её следствием правления Ивана Грозного, платой за сверхнапряжение, связанное с расширением границ государства и сверхцентрализацией власти в нём.

После этих испытаний стране необходимо было перевести дыхание, прийти в себя. Однако сменивший на московском престоле Ивана Грозного его сын Фёдор Иоаннович был, по выражению историка «чужд всего соответственно своему малоумию», и фактически делами государства управлял регент Борис Годунов, человек неграмотный и не принадлежавший к родовитой знати, но выдвинувшийся при Иване Грозном благодаря качествам, которыми превосходил многих представителей старинных боярских родов, чем вызвал в них непримиримую враждебность. И хотя его регентство складывалось в целом успешно — недаром английская королева Елизавета называла его уважительно лордом-протектором — наследие Грозного-царя не спешило уходить в прошлое и несло в себе предпосылки новых потрясений.

Первой из этих предпосылок выдающийся русский историк В. Соловьёв считает падение нравов во всех слоях общества. Известный принцип Ивана Грозного «Жаловать своих холопей вольны мы и казнить их вольны же» действовал по всей властной вертикали. В результате чего жизнь и достоинство человека были обесценены. Обычным делом стал отлов людей в кабаках, на улицах и дорогах и принудительное обращение их в холопы. Эта участь могла постигнуть даже боярских детей, не говоря уже о простых смертных, которые, отработав по найму, нередко удерживались хозяином либо насильно, либо по суду, где хозяин, дав взятку, доказывал, что «издержался» предоставляя работнику хлеб и кров.

Терпел ли народ? Нет. Но стремление к свободе он выражал не столько в бунтах, сколько в уходах из родных мест и переселением на новые, свободные земли Поволжья и Сибири. В своём роде внутреняя эмиграция. С одной стороны это приглушало протестные настроения, с другой — центр страны приходил в запустение. Английский путешественник, проехав от Вологды до Костромы, обнаружил до пятидесяти сёл, брошенных жителями. Попытки Ивана Грозного, затем Бориса Годунова принудительно ограничить процесс свободного перемещения людей (т.е. укрепить крепостное право), вели не столько к закреплению холопов за хозяевами и землёй, сколько к росту беглого люда, пополнявшего, во-первых, разбойничьи шайки, активность и численность которых росла, во-вторых, ряды казачества, официально призванного нести службу по охране рубежей государства, но на деле долго остававшегося вольницей, жившей по своим законам и промышлявшей «казацким хлебом», то есть тем же разбоем, как в странах ближнего зарубежья, так нередко и в самой России. Этот «бунташный» казацкий юг страны нёс в себе изрядный разрушительный заряд.

О третьем важном факторе смуты читаем в лекции Василия Ключевского: «Едва ли в истории какой-либо другой страны влияние международного положения государства на его внутренние дела было более могущественно и ни в какой период оно не обнаруживалось столь явственно».

И если на юге главными стратегическими противниками Московского государства была Оттоманская империя и её сателлит Крымское ханство, то ветры западной цивилизации, уже тогда преобладавшие, дули в Россию прежде всего из Польши. С ней у Москвы складывались особые отношения.

Противостояние двух систем

«Русские и поляки, — писал Н. Костомаров, — два народа одноплеменные и соседние, сходные притом между собою и нравами, и по близости языка, не могли ужиться между собою так, чтобы у тех и у других сохранилось независимое государство. Завязался такой узел, что либо Русь должна была покорить Польшу, либо Польша — Русь».

Это состояние усугублялось разницей в религиях и в политических системах. В то время как в России крепло самодержавие, Польша развивалась по сути как парламентская демократическая республика с выборным королём, с групповым и индивидуальным правом вето, способным блокировать решения короля и сейма, со свободой создания оппозиционных политических конфедераций.

И хотя Польша — Речь Посполитая представляла собой крупное государственное образование, население которого на рубеже шестнадцатого—семнадцатого веков составляло десять миллионов человек (в Великом княжестве Московском тогда проживало лишь четыре миллиона человек) разрубить узел силовым путём не удавалось. Но у Польши имелся опыт и мирного присоединения соседних земель. Так, например, Великий князь литовский Ягайло, по матери, кстати сказать, русский, не только сам получил в своё время польскую королевскую корону, но и привёл под неё своё княжество, большую часть которого составляла Западная Русь, где преобладали православие и русский язык. Однако уже через пару веков польско-литовского единения они почти растворились в иной цивилизации. И вставал вопрос: что мешает слить в тот же сосуд и Русь Московскую? Не чужд этой мысли был и папский престол, видевший московитов в перспективе чадами римской католической веры.

Внешне всё представлялось привлекательным: вечный союз двух столь близких друг другу христианских народов должен был стать прочным оплотом против общих вражеских сил. Но переговоры представителей польской и литовской знати с русскими боярами о том, чтобы выбрать польским королём, например, царя Фёдора Иоанновича, упёрлись в два препятствия. Первое — польская сторона добивалась от российской крупной, говоря по-современному, предоплаты за прохождение кандидата от Москвы. Второе — став королём, русский царь должен сменить православную веру на римскую. С вытекающими отсюда последствиями. К согласию стороны не пришли.

Были и другие проекты «вечного союза» двух государств. Но тут на российской властной вершине начались перемены, собственно, и подтолкнувшие к смуте.

Первые раскаты

Дело в том, что ещё раньше царя Фёдора, не оставившего наследников, в возрасте семи лет в Угличе умер его младший брат царевич Дмитрий. В результате чего царский род рюриковичей, правивший Россией в течение нескольких веков, пресёкся. Нового царя положено было выбирать. Но мысль о том, что царь может быть избран, как какой-нибудь посадский староста, давалась российскому обществу с трудом. Как в этих условиях стал царём Борис Годунов, частично, но выразительно, в лицах, отражено в одноимённой пушкинской трагедии.

Как царь, говоря объективно, он начал немало полезных дел. Но тут развернулась череда событий, поистине трагических. Сначала пожары в Москве и провинциях, лишившие тысячи людей имущества и крова. Затем три неурожайных года (1601—1603) и голод, выкосивший массу народа. В разных слоях общества об этом всё настойчивее говорилось как о карах свыше — за то, что российский престол занял человек, не угодный Богу. Ходила молва также, что природный царевич Дмитрий в своё время в Угличе не сам умер, а злодейски убит по приказу Годунова.

И вот в этой информационной войне против царя Бориса взрывается бомба: из Польши приходит весть, будто там объявился не погибший в Угличе, а чудом спасшийся царевич Дмитрий. Законный, Богом данный претендент на престол.

Брожение в стране усилилось. Б. Годунов, не сразу оценивший масштабы и последствия вызова, сначала дрогнул, растерялся, а затем и вовсе заметался, пытаясь вычислить, кто за всем этим стоит. Круг подозреваемых быстро расширялся благодаря поощряемым доносам. Последовала череда арестов, допросов с пристрастием и пытками, опалы, казни. Всё это крайне напрягало и вместе с тем ослабляло государственный организм.

Вопрос о том, кем был человек, назвавшийся спасшимся царевичем Дмитрием, тёмен и запутан. Наряду с устоявшейся версией, согласно которой он — беглый монах Г. Отрепьев, были и другие. В частности такая, будто он креатура бояр Романовых, состоявших в особой вражде с Годуновым. Есть и иная — будто он человек самого Годунова, подготовленный им для одной игры, но начавший свою собственную. Нет недостатка и в иных версиях.

Даёшь Москву!

Трудно сказать, насколько веру в его царское происхождение разделяли обратившие на него внимание представители польской знати, а затем и сам польский король Сигизмунд III, но перспективы, открывавшиеся в случае успеха варианта с названным Дмитрием представлялись им столь привлекательными, что знатный воевода Ю. Мнишек пообещал выдать за него свою дочь Марину, а король, назначив ему приличный, говоря понынешнему, грант, обсудил с ним условия отнюдь не похороненной идеи польско-российского союза, суть которого теперь сводилась к следующему:

Москва открывает двери для распространения в ней католичества, отдаёт Польше северскую и смоленскую земли, наделяет новгородской и псковской землями будущую русскую царицу Марину Мнишек, оплачивает все долги её отца (!) и т. д. И всё это за «откидное» место в Европе в качестве младшей партнёрши Польши и Литвы. Усиление же Речи Посполитой за счёт вовлечения в неё России Сигизмунд III как истый католик рассчитывал использовать, во-первых, для противодействия протестантизму, во-вторых, для давления на Швецию с целью получения в ней короны.

Чужие планы. Чужие интересы. Но претендент на московский престол легко соглашался на всё. Больше того, подкрепил свои обязательства, данные в Кракове, тайно приняв католичество, вступил в переписку с папой римским. Есть разные мнения о том, был ли он уже тогда честен с западными кураторами проекта. Но поддержку с их стороны он получил значительную. Не без помощи русских эмигрантов (тогдашние березовские обживали Варшаву, а не Лондон) Ю. Мнишку довольно быстро удалось набрать несколько тысяч человек, готовых силой поддержать право Дмитрия (или кто он там) на шапку Мономаха. Как разъяснил К. Валишевский, «Московия считалась здесь (в Польше и Европе. — Р.Л.) страной дикой и, следовательно, открытой для таких акций».

Примечательно, что среди участников той спецоперации было немало лиц, всегда готовых примкнуть к любому мятежу, заговору, перевороту. Позже подобные «революционные» скопления примут девиз «За нашу и вашу свободу». А тогда, сливая беспокойный элемент в соседнюю страну, покровители и авторы проекта содействовали этим усилению в ней хаоса. Соединившись с украинскими и русскими казаками, «силы вторжения» стали ещё более разрушительными.

В России на первых порах на их сторону переходили лишь немногие служилые и ратные люди, затем стали сдаваться целые полки и города. Вернувшемуся с того света или чудом спасшемуся присягают знатные люди, его благословляет духовенство. В апреле 1605 года внезапно умирает Борис Годунов. Едва успевший сменить его на престоле сын Фёдор Годунов зверски убит сторонниками уже близкого к Москве соперника.

Призрак «нового мышления»

Столица встречает его колокольным звоном, слезами радости и криками «Челом бьём нашему красному солнышку!»

Как нам сегодня оценивать это? Подсказки известны: как легковерие и раболепие, якобы присущее русским на генетическом уровне. Как повальную склонность их к измене. Но надо понимать: народ ждал царя, Богом данного. Значит, справедливого. И вот он является со стороны, хоть и чужой по вере, но, говорят, вольной. Снимает шапку, бьёт челом всему миру, просит молиться за него. Затем вступает в кремлёвские храмы, кланяется православным святыням. Заверяет, что станет для россиян не царём, но отцом. Что заложит в Москве университет, а по всей стране откроет школы. Что разрешит подданным свободно ездить на учёбу в другие страны, а из них приглашать в Россию самых просвещённых людей. Что благодаря свободной торговле поднимет общее благосостояние. В общем, если не программа коренной перестройки, то набор заявок на построение новой светлой жизни.

Вспоминают также, что он провозглашал равенство всех вер, высмеивал неучёность бояр, что, участвуя в работе Думы, быстро схватывал суть и находил решение вопросов, обычно обсуждавшихся долго, нудно и бесплодно. Что ввёл обычай дважды в неделю лично принимать людей с челобитными. Что не по-плебейски великодушно помиловал боярина Василия Шуйского, осуждённого Собором на казнь за участие в заговоре против царя!

Н.Неврев «Присяга Лжедмитрия I польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма»

И при этом вместо принятой среди московской знати послеобеденной дрёмы новый государь обходил московские лавки и мастерские, расспрашивая людей о разных разностях. Словом, в глазах многих это был человек, что называется, наш. Но вопросы к нему всё-таки возникли. Прежде всего, с польской стороны, озадаченной тем, что проходная, в сущности, пешка, запущенная с помощью иезуитов на столь высокую орбиту, похоже, напрочь забыла об обязательствах, принятых в Кракове, а на напоминания о них даже королю отвечает неподобающе дерзко и ставит условие: пусть сначала Марина Мнишек прибудет в Москву для венчания на царство и бракосочетания с ним, русским царём (он требовал даже, чтобы к нему обращались как к императору!), лишь после этого, «в рабочем порядке», можно рассмотреть и другие вопросы.

Не всё благостно складывалось и в Москве. Прежде всего, здесь росло недовольство поляками, прибывшими с «импортным» царём. Получив положенное из казны за оказанные ему услуги, они не только не спешили возвращаться на родину, но и требовали новых денежных выплат и требовали «продолжения банкета». Заявляя: «Мы дали вам царя», эти «солдаты свободы» вели себя как завоеватели. И простому народу это не нравилось, и в высшей знати назревало нечто.

Плохой конец

Направленный в Краков обсудить детали польско-российских отношений посол И. Безобразов, покончив с официальной частью своей миссии, довёл до сведения польских коллег мнение «определённых кругов» в Москве: политическую двухходовку Годунов — Лжедмитрий пора завершать, сделав ставку в новом польско-российском проекте не на плебея, а на особу династических кровей. Считается, что уже тогда было названо имя сына Сигизмунда III Владислава как кандидата на российский трон. Следовало только дождаться, когда королевич повзрослеет.

А в Москву весной 1606 года прибыла торжественно встреченная Марина Мнишек с многочисленной свитой. Дело неуклонно шло к её свадьбе с Дмитрием и воцарению над Россией. Не особо комплексовавший по поводу разницы в религиях жених убедил невесту отнестись к соблюдению православных обрядов как к формальности, не более. Папа же Павел V настойчиво наставлял Марину: «Ты вместе с возлюбленным сыном нашим должна всеми силами стараться, чтобы богослужение католической религии и учение святой апостольской церкви были приняты вашими подданными и водворены в вашем государстве».

Но увы, не успели в Москве завершиться пышные празднества в честь царственного брачного союза, как в ночь с 16 на 17 мая Кремль захватили участники нового переворота во главе всё с тем же В. Шуйским. Только теперь он сумел так поставить дело, что его сторонники, напав на Кремль якобы ради спасения царя Дмитрия от поляков, собиравшихся убить его, сами же его и убили, а через два дня дружными кричалками на Красной площади провозгласили В. Шуйского царём.

Руслан ЛЫНЁВ
(Окончание следует)

Основное меню

Рубрикатор

Архив журнала